ДЖИКИЯ Александр Ролланович


ДЖИКИЯ Александр Ролланович

Архитектор, художник, дизайнер.

Родился 4 июня 1963г. Живет и работает в Москве. 

Член-корреспондент Российской академии художеств (Отделение дизайна, с 2018г.)

Член Московского Союза художника (с 2000г.)

Образование: окончил Московский архитектурный институт (1985г.)

Основные работы: серии графических листов, начиная с 1988г.

Произведения представлены в коллекциях Государственной Третьяковской галереи, Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина, Калининградской государственной художественной галереи, Калининград, Groninger Museum (Нидерланды), Stella Art Foundation (Москва), Вольфганг Виттрок (Германия), Kunstbibliothek (Берлин), Zimmerli Art Museum, Rutgers State University (Нью-Джерси, США), Kolodzei Art Foundation (Нью-Джерси, США)

Персональные выставки: персональные выставки с 1988г., в том числе: «Рисунки» (Галрея Ute Parduhn, Дюссельдорф, 2001г.), «Georg Grosz – Александр Джикия» (Галерея Thomas Zander, Кёльн, 2002г.), «Рисунки с крито-микенских печатей» (Университет Bilkent, Aнкара, 2002г.), «В Греческом зале» (Галерея ОГИ, Moсква, 2002г.), «Верхняя точка» (Московский Дом Фотографии, 2003г.), «Новые работы» (Галерея Марата Гельмана, Москва, 2006г.), «Новые принты» (Handprint Workshop International, Вашингтон, 2006г.), «Возрождение». (Галерея Nina Lumer, Милан, 2007г.), «Лабиринт или история Минотавра» (Галерея Крокин, Москва, 2009г.), «Жесть» (Галерея Крокин, Москва, 2010г.), «Стеклянные работы» (Handprint Workshop International, Вашингтон, 2011г.), «Сети Пифагора» (Галерея ВХУТЕМАС, Москва, 2013г.), «Зоография» (Галерея Крокин, Москва, 2014г.), «Махание зайцем» (Галерея Крокин, Москва, 2015г.), «Минойская серия» (Галерея Крокин, Москва, 2018г.), «Настоящее прошлое» (Галерея Школы Дизайна ВШЭ, 2019г.) и другие. 

Государственная и общественная деятельность:
Профессор, заведующий кафедрой «Дизайн среды» в Школе Дизайна Высшей Школы Экономики (с 2014г. – по н.в.)
Доцент кафедры Основ архитектурного проектирования в Московском архитектурном институте (2012–2014гг.)
Доцент факультета Fine Arts в университете Bilkent (Анкара, Турция) (2000–2007гг.)

Государственные и общественные награды и премии:
Диплом Союза Книгоиздателей России (2013г.)
Премия «Мастер», Москва (2007г.)
1-я премия Биеннале Графики, Калининград (1994г.)

Награды Российской Академии Художеств:
Большая золотая медаль за выставку «Некрополис» (2018г.)
Серебряная медаль РАХ (2019г.)


Горизонтальный формат
Андрей Толстой

Должен ли художник ХХI века уметь рассказывать истории или же для современного искусства эта задача давно уже стала неактуальной? Ясно, что этот вопрос из тех, что вынуждены остаться без однозначного ответа. И не только потому, что нынешнее время вообще не поощряет однозначность, но и из-за уязвимости позиций сторонников «фабул», которые автоматически рискуют попасть в традиционалисты, ретрограды и консерваторы. Ведь «продвинутое» искусство на протяжении почти всего прошлого, ХХ столетия, боролось с нарративностью, повествовательностью, с занимательностью, наконец. В результате феноменологическая визуальность восторжествовала почти повсеместно, а ещё оставшиеся небольшие оазисы сюжетности были объявлены царством массовой культуры и, следовательно, выпали из сферы высокого (или подлинного) творчества. Правда, чуть ли не сразу стало ясно, что что-то здесь не так. И дело, конечно, было не в том, что и в этой «низкой» области появилось немало качественно задуманных и талантливо осуществленных произведений, многие из которых теперь принято называть «культовыми». И даже не в том, что вскоре «низкие жанры», вроде комиксов, стали столь заметной составляющей культурного ландшафта, что превратились в чуть ли не обязательный предмет рефлексий эзотерического искусства для посвящённых. В конце концов, право на жизнь в современном искусстве всякого рода «рассказкам» было возвращено постмодерном, упразднившим большинство установок времён «бури и натиска» авангарда. Однако речь не об этом.

Гораздо более важно то простое обстоятельство (и именно на этом стоит заострить внимание особо), что любое мифотворчество, и в первую очередь – сегодняшнее, не может обойтись без того, чтобы не соединить изображение и слово, визуальное и вербальное. В этом ключ к пониманию творчества Александра Джикии, который, как один из самых ярких и сильных нынешних мифотворцев, стал создателем своего типа «визуальной литературы». Диапазон её жанров чрезвычайно широк – от философской притчи до бытового анекдота и от собственного фольклора (между басней и эпосом) до высокоинтеллектуального зашифрованного «чтива-зрелища», никак не может и не хочет обходиться без историй и сюжетов, кои с удовольствием пересказывает и сам же комментирует. Неизменная черта графических работ Джикии органичное сплавление иронии и драматизма, гротеска и одухотворённости, абсурдизма и искренности, примитивизма и виртуозности графического почерка, стёба и серьезности в непременных подписях-комментариях. В общем, каждая вещь художника — особый «гибрид», выращенный путем «скрещивания» комикса, например, со стилистикой античной вазописи, а лубка – с живописно-графической классикой.

Мир искусства Джикии целостен, но вмещает очень многое. Каждая картинка это момент, волей автора вырванный из протяженности некоей истории. А историй этих – множество, и самого разного свойства. Здесь могут встречаться исторические личности всевозможных эпох, «твари водные и земные», и фантастические – придуманные ушедшими цивилизациями и рожденные фантазией Джикии – существа и даже чудовища. Здесь же он сам и члены его семьи, друзья и соседи, домашние животные – и образы, позаимствованные из изобразительного арсенала искусства разных, в том числе вполне классических, эпох. И буквально рядом, соприкасаясь с повседневностью или внутри неё самой, — Божьи ангелы и библейские герои… Важно, что все джикиевские истории увидены глазом настоящего художника и одновременно прочувствованы сознанием настоящего поэта. Выбранный им момент истории – это ключевой её момент, позволяющий и понять начало, и предвидеть конец, превращая почти любой сюжет в некий символ. Но ведь это-то и есть корень мифа, который Джикия творит на наших глазах.

Авторский почерк и авторское видение художника не сформировались в одночасье. Обстоятельства жизни (Россия, затем в течение нескольких лет – Америка, следом – Турция), конечно, накладывали отпечаток на мироощущение, а значит – и манеру его работ. Если в листах 1980-х-первой половины 1990-х годов Джикия представал по преимуществу ироничным наблюдателем, ловко примеряющим разные социальные маски, вживающимся в образы некоторых своих персонажей (тут даже может быть уместной аналогия с профессией актера или барда наподобие Высоцкого), то позже теперь перед нами умудренный сказитель-мифотворец.
Итак, работы Джикии пронизаны мифологией, он создает миф почти с той же легкостью, как рассказывает занимательную историю или анекдот. Вспомним, например, лист со Святым Георгием, который, в духе времени, побеждает нечистую силу благодаря тому, что он – «ракетоносец». Игра на близости звучания слов «Победоносец» и «ракетоносец» открывает суть мироощущения художника. На мой взгляд, здесь нет никакого кощунства или цинизма, а есть неизбывная вера в то, что злые силы должны быть повержены любыми средствами. Это — искреннее, в чем-то романтичное, в чем-то горькое, очень исповедальное искусство, что (в случае Джикии) отнюдь не исключает лукавства, иронии и самоиронии автора, даже чёрного юмора.

Говоря так, я имею в виду не только «литературную» часть джикиевской графики – «сценарий» каждой картинки и сопровождающую подпись. Листы Джикии стали со временем сложнее и по композиции, более «населены» персонажами, плотнее заполнены деталями и предметами, наконец — они стали многокрасочнее и пространственнее, а изображенные фигуры — «телеснее», объемнее. Нагруженные подробностями композиции соседствуют с крайне немногословными, лаконичными, даже — минималистскими. Но Джикия рассказывает свои истории, притчи, мифы. Поэтому его интересуют не столько отдельные предметы, формы и образы, сколько ситуации, взаимоотношения персонажей и пространства. Не случайно самый распространенный формат его «картинок» – горизонтально ориентированный прямоугольник. Классические, европейские, законы повествовательной композиции – преимущественное движение слева направо, роль восходящей или ниспадающей диагонали и т.п. – сказываются и здесь.

Однако почерк художника повсюду узнается без труда: быстрая и точная линия, острый ракурс, смелое нарушение пропорций и масштабов, экспрессивный контраст силуэтов и белого поля бумажного листа. Многие из этих черт были присущи графике Джикии и раньше, но теперь они стали как будто более весомыми, значительными, неслучайными. Художнику иногда тесно в границах одного замкнутого и самодостаточного изображения. Все более уверенно он вводит фрагменты архитектуры, помещая свои сюжеты в рамки более мотивированного пространства. Нарушая принцип «одна тема — один лист», теперь Джикия время от времени делает композиции, состоящие из двух и более частей, соединяемых встык непрерывной линией, похожей на бесконечную нить (триптих «Лабиринт» с Персеем, Андромедой и Минотавром). С одной стороны, эти работы никогда не перепутаешь с рисунками кого бы то ни было другого, но с другой — перед нами все же другой, несомненно, более мудрый и зрелый Джикия.

Бесспорно, в последних работах художника возрос уровень интеллектуального бэкграунда. В них, как никогда ранее, обилие исторических и мифологических персонажей (от Хемингуэя до Ленина, от Геракла до Минотавра), множество скрытых или полуявных литературных и философских аллюзий. Впрочем, герои включаются в некую игру, правила которой диктуются художником. Он то заставляет «пробегать под слоном» Геракла, то усаживает Ленина рисовать закат в лондонском пабе. Персонажи Джикии участвуют в инсценировке, возможно, даже не написанных притч (вроде той, где королю отрубают голову на виду у толпы, но все лица, устремляющие взгляд на место казни, как две капли воды похожи на лицо казнимого). Наконец, сам художник то и дело изображает себя в какой-то сказочной стране изобилия, где осуществляются детские мечты о чудесах и где, например, растут причудливые «редисочные деревья». Подписи, ранее бывшие крайне лаконичными, превращаются иногда чуть ли не в мини-повести, где есть описания, комментарии, афоризмы, диалоги, отдельные реплики. «Озвучание» каждого кадра строго индивидуально, но, как правило, точно и исчерпывающе. Разумеется, в каждом тексте ощущается и реально присутствует авторская интонация.

Взятые в совокупности, рисунки Джикии составляют не только модель мироощущения автора, одновременно цельного и калейдоскопически разнообразного и подвижного; парадоксального, ироничного и вместе с тем проникнутого острым искреннем чувством приятия мира, или, по крайней мере, общего плана его свершения, который, как верится художнику, не может быть так уж безнадёжен. В какой-то мере они являются одной из версий того отчужденного и одновременно личностного восприятия людьми искусства интеллектуальной и социальной реальности конца 20 века, начало которого восходит к 1980–90-х годам. В начале нового века Александр Джикия предлагает свой, обновленный вариант «Ответов экспериментальной группы» Ильи Кабакова и «Фундаментального лексикона» Гриши Брускина. Социальная детерминированность, а проще сказать — предопредёленность реакций придуманных, но «релевантных» в своих реакциях типов (Кабаков), как и прокрустово ложе тоталитарных мифологем, разъедаемых иронией внешнего наблюдателя (Брускин), заменено в творчестве Александра Джикии уравнением в правах реальной и фантастической сторон бытия и искренним, неподдельным интересом ко всякому их проявлению — и драматическому, и абсурдному, а особенно – к их неразделимому единству, с которым многие из нас имеют дело чуть ли не каждый день.



Возврат к списку

версия для печати