Российская академия художеств

Живописец
17.04.1926, Москва – 19.09.2015, Москва. Жил и работал в Москве.

Член-корреспондент (2007), академик Российской академии художеств (Отделение живописи, 2012)

Заслуженный художник РСФСР (1982), Народный художник Российской Федерации (1996)

Член Московского товарищества художников (1951), Союза художников СССР (1956), Действительный член Петровской академии наук и искусств (2001)

Образование: Московская средняя художественная школа (1939), Московский государственный художественный институт имени В.И. Сурикова (1946-52).

Основные живописные произведения: «На границе русского государства» (1942), «Пётр I на закладке Петербурга» (1943), портрет матери (1949), «Валя Герасимова из Переяславля-Залесского» (1949), «Автопортрет» (1949, 1988, 2007), «Сентябрь под Звенигородом» (1950), «Н. Алейникова в красном» (1950), «Н. Алейникова в красном» (1950), портрет «Н. Алейникова в красном» (1950), «Ростов Великий. Воскресенский собор» (1951), «Интерьер кабинета митрополита Ивана Сысоевича в Ростовском Кремле» (1951), «Собор Василия Блаженного» (1951), «М.И. Курилко» (1952), «Люба из села Дединова» (1952), «Студент» (1953), «Дыхание осени» (1953), «Утро майское. У Большого театра» (1956), «Серёжа нездоров» (1958), «Красная площадь» (1962), «Тревожный рассвет над Москвой» (1966), «Суровое время. 1941 г.» (1975), «Молодая рожь» (1979), «Б.Д. Романов - кузнец из села Алексеевского» (1979), «Портрет сына» (1980), «Среди хлебов спелых» (1982), «День Победы 9 мая 1945 года»(1982-1984), «Русь тверская» (1981-85), «Тоскливый октябрь» (1988), «Медвяная пора. Вечереет» (1990-92), «Большой Ивановский переулок» (1995), «Торжок. Тверецкая набережная в субботний день» (1999), «Июль - пора сенокосная» (2000).

Общественная деятельность: заместитель председателя Центральной комиссии по охране памятников истории и культуры при правлении СХ СССР (с 1970).

А.П. Горский. О судьбах человеческих.
Истоки творчества как для меня, так и для многих моих товарищей по искусству берут свое начало из впечатлений раннего детства и юности. Родился я в Москве на Маросейке, улице, имевшей славную историю и необычайную по красоте архитектуру. Мой отец, врач, и мать были гостеприимными, дом наш славился хлебосольством. Собирались их друзья, неравнодушные к музыке, изобразительному искусству и литературе, искренне любящие природу, древнерусскую архитектуру. Величественную Москву с Иваном Великим и Сухаревой башней, с Успением на Покрове и Китайгородской стеной, с Кремлевским ансамблем и другими творениями гения русского народа — все это помог мне увидеть и полюбить отец. С ним мы обошли и изъездили почти всю Москву на первом красном с сильным запахом бензина автобусе и на громыхавших трамваях. Книги он покупал для меня в книжном ряду у Китайгородской стены и Политехнического музея между Ильинскими и Никольскими воротами. Как живые, встают передо мной картины книжного торга, и когда теперь я рассматриваю работы К. Юона, то с волнением переношусь в ту пору. Настолько сильно, выразительно, достоверно все это изобразил горячо любивший Москву художник. Совершенно ошеломляющее впечатление произвела первая встреча с Третьяковской галереей, навсегда ставшей для меня неотъемлемой частицей жизни, без которой немыслимо существование.
Судьба моего поколения строго разграничена на довоенный период (для многих «беззаботное детство»), на суровые военные и на сложнейшие послевоенные годы. Довоенный период — это осознание красоты и беспредельности Родины, бесценности созданий рук человеческих, героизма народа в подвигах папанинцев и челюскинцев, Чкалова и Расковой, пафоса строительства Днепрогэса, Московского метрополитена и канала Москва — Волга. Все это не оставляло меня равнодушным. Понемногу я начал рисовать. В 1936 году стал заниматься в детской изостудии Дома культуры Бауманского района в Гавриковом переулке, где художники М. Смирнов и В. Руцай, а также ученики студии А. Цветков и Е. Лобанов уже тогда понемногу учили меня понимать искусство. Исключительную роль в те годы для нас, учащихся художественных студий, сыграли две выставки — «Индустрия социализма» и «XX лет РККА». Впечатления от произведений А. Рылова, Б. Иогансона, П. Соколова-Скаля, А. Пластова, Б. и В. Яковлевых, П. Кончаловского, В. Ефанова, А. Дейнеки и других были неизгладимы. Выставки несли что-то очень значительное, ориентировали на серьезную картину, утверждали новую действительность, и в этом сказывалась их главная притягательная сила.
Большим событием стало открытие в 1939 году Московской средней худо-жественной школы, в которой со дня ее основания довелось учиться и мне.
Грянула война, и с жестокой беспощадностью все изменилось в нашей жизни. МСХШ эвакуировали в Башкирию. Отрыв от дома, суровая жизнь военных лет, необычная красота природы Южного Урала — все было для нас неожиданным. Мы быстро взрослели. У всех учеников — потрясающая тяга к работе. Все нарисованное, написанное тогда насыщено беспредельной любовью к Родине, искренностью и не затронуто учебными схемами. Почти у всех, кто жил и работал в Воскресенском, были успешные результаты — замечательные, маленькие произведения искусства. Рассматривая работы той поры (из которых большинство безвозвратно исчезло), не перестаешь удивляться, как в те ранние годы нам удавалось добиваться такой тонкости и правды в написанных на одном дыхании, не более чем двухсеансных этюдах.
Вся сумма знаний, накопленных в довоенный период, верность искусству великих художников русской школы — Сурикова и Нестерова, Репина и Серова, Коровина и Врубеля, а также мастеров советской школы — Пластова и Иогансона, Корина и Кончаловского, изучение их метода, стремление разобраться в тайнах их творчества — все это постепенно приводило нас к освоению, а следовательно, и к прямому продолжению их глубоко реалистических традиций.
Искусство художника всегда тесно связано с той культурой, которая его окружает, с тем прекрасным, что создано нашими великими предшественниками. Так, сбережение традиций стало для меня естественным явлением. Еще на первых курсах Московского художественного института им. В. И. Сурикова, в который я поступил после окончания МСХШ в 1946 году, в стремлении передать жизненную правду искал поддержку в произведениях мастеров. Чуть ли не каждый день бегал в Третьяковку, пытаясь подсмотреть, как написаны губы в тончайших портретах у В. Серова, И. Репина, поражался, с каким великолепием сгармонировано потрясающее по силе панно-триптих М. Врубеля «Суд Париса», как завораживающе притягателен колорит полотен К. Коровина.
Изостудия, МСХШ, художественный институт (1946—1952 годы), Московское товарищество художников (МТХ, 1949—1954 годы), первые молодежные выставки 60-х годов, круг друзей и товарищей, художников-педагогов помогали осваивать тот багаж, который дает силы самому работать в искусстве. Много уделяя времени работе с натуры, постоянно писал портреты, вел ряд длительных пейзажей и одновременно разрабатывал эскизы на волнующие меня темы русской истории и Отечественной войны. Среди первых показанных на выставках работ — «Валя Герасимова из Переславля-Залесского» (1949) и «Антонида из Мильтино» (1949), «Воскресенский собор Ростовского кремля» (1951), «Храм Василия Блаженного» (1951) и другие.
Но главные помыслы мои были направлены к тематической картине. Все, что я писал с натуры, будь то пейзаж или портрет, в мыслях моих было предназначено для того или иного композиционного замысла. В 50-х годах два эскиза «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» и «Вернулся на Родину» я показал в МТХ, их одобрил большой совет. В те годы по договору с МТХ были выполнены замечательные картины «А. Н. Радищев» В. Гаврилова, «У колодца» С. Тутунова и другие. Однако, к большому огорчению художников, работавших над картиной, МТХ вскоре перестало существовать.
Первыми моими композиционными холстами стали картины на темы из русской истории, навеянные гениальной оперой М. Мусоргского «Хованщина». Каждое действие драмы я стремился решить не как эскиз декорации, а как историческую композицию или композиционную картину-пейзаж. Единый цикл составили шесть работ — «Последние дни вольницы стрелецкой» (1952), «Русь затаенная» (1951), «Гадание Марфы» (1951), «Девушки XVII века» (1952), а также картины-пейзажи «Рассвет в Москве XVII века» (1951) и «Из былого Москвы» (1951).
Всегда были для меня ярким притягательным примером картины-пейзажи русских художников и среди них городские — А. Васнецова и К. Юона, эпические — А. Куинджи, И. Остроухова, А. Рылова и «Озеро» И. Левитана — воплощение всей рахманиновской Руси. Их пейзажи — это песни о Родине, о ее просторах и красоте.
И всегда, где бы я ни был, брал в поездку с собой репродукции с картин В. Сурикова и К. Коровина, М. Нестерова и Рембрандта, Эль Греко и Веласкеса.
Выезжая для сбора материалов к картинам и композиционным пейзажам в сельскую местность, в старорусские города, на природу, я заранее выбирал те места, где имелся нужный мне материал. Если поездка не очень кратко-временна, вживаясь в окружающую природу, позволял себе несколько дней не работать, отыскивая и отбирая все необходимое для осуществления задуманного. Увидев интересное состояние природы, завершал холст в один, иногда в два сеанса. Порой писал несколько маленьких этюдов с одного и того же места.
Очарованный красотой мотива, начинал вести холст, рассчитанный примерно на 15—20 сеансов. Попутно выполнял малые этюды на состояние природы, надеясь в дальнейшем, опираясь на собранный материал, исполнить более крупный по размеру композиционный пейзаж-карыц  тину. Таким образом были написаны «Утро майское. У Большого театра» (1956), «Красная площадь» (1958), триптих «Москва. Красная площадь» (1959 — 1984), композиция-триптих «Дыхание осени» (1954 — 1986) и многие другие. Собранный материал в результате длительной работы сам по себе превращался в пейзаж-картину, и тогда замысел получал более полное завершение на натуре.
В 1957 году, заключив договор на картину «Вернулся на Родину», поехал в район Средней Волги писать этюды. Когда пароход шел от Кинешмы к Юрьеву, увидел то, ради чего собрался в путь: у Елнатского залива и берегов Волги, на возвышенностях, уходящих в бескрайние дали, раскинулась деревня Высокополье. Нежданное совпадение — эта многострадальная деревня стала для меня той средой, которая сгустила задуманное, дала необходимый материал для более глубинного решения темы возвращения в родные места без вести пропавшего на войне человека, которого давно отчаялись ждать. Минуло двенадцать лет, как завершилась война, а раны, нанесенные этой деревне, продолжали кровоточить болью утрат. На тридцать пять домов с войны вернулся только один солдат, да и тот без ноги, и, повторяя подвиг Мересьева, трудился на тракторе. А худенькая хозяйка, где я остановился, — Федосья Михайловна Пухова – из троих сыновей не дождалась ни одного. «Получила я первую похоронку, билась, криком кричала на всю деревню, получила вторую, кричала.., но уже потише; а когда получила третью, осела без сил на землю и совсем тихо: и он туда же... Так мы и остались со стариком одни, а как помер хозяин, остались я и коза в доме...» И, немного помолчав, добавила: «И не одни мы, по всем домам прошлись вести-похоронки...»
В картине «Без вести пропавший. 1946 год» (1962) — одно из счастливых возвращений. Обращена она к тем матерям, которые ждут своих сыновей, как и Ф. М. Пухова из деревни Высокополье, изображенная на картине в образе матери.
Задолго до того, как было завершено это полотно, я вел работу над эскизами композиции на тему «Стоять насмерть», как память о тяжелой борьбе с утюжившими нашу землю танками врага в суровом 1941 году. Еще мало было средств для борьбы с ними. Вся тяжесть в боях легла на плечи нашего солдата. Под огнем врага, взвалив на себя тяжелораненого, в порыве нечеловеческих сил свершает свой героический долг девушка-санинструктор... Картина «Каждая пядь земли. 1941 год» была закончена в 1964 году и экспонировалась на выставках. Одна из смотрительниц Центрального выставочного зала рассказала, что к моей картине несколько раз приходила пожилая женщина и плакала. Для меня слезы этой женщины стали неоценимой наградой за нелегкий художнический труд. Одновременно на выставках экспонировалась портретная композиция «Солдат», посвященная современному воину.
...Мимо станции Опалиха идут эшелоны на фронт. Со щемящей тоской мы, ребята, смотрим им вслед. Начало войны. Об этом периоде рассказывает моя картина «Суровое время. 1941 год» (1967—1969). События, связанные с войной, дыхание которой опалило и нас, не могут не волновать. Накапливая документальный материал, разрабатываю множество эскизов на темы Победы под Москвой и Ленинградом, трагедии в селе Квашино Тульской области, героической обороны Севастополя.
Работаю я и над картинами из мирной жизни: «Среди хлебов спелых» (1983), «Утро в деревне» (1986) и другими. С середины 80-х годов собираю материал к картине «Последние жители деревни Мартус». Портреты Н.М. Гаврилова (1977), Т.Е. Молотковой (1971), и других, ранее показанные на выставках, предназначены для этой картины.
Малые деревни в глубинах России пустеют, крестьяне переселяются в укрупненные, более благоустроенные селения. Остаются старые и одинокие люди, но и они постепенно покидают насиженные гнезда, уезжая к родным или в дома престарелых. Это своего рода уходящая деревня. Тут заодно и печаль, и наступление обновления. На моих глазах за какие-то пять — семь лет перестала существовать деревня Мартус — оскудели покосы, заросли бурьяном сады, теряют силу родники, и я не мог не рассказать о ее последних жителях.
Любая картина вбирает в себя и пейзаж, и интерьер. Главное ее действующее лицо — человек, самое высшее и совершенное создание природы на земле. Удивительно во всех своих проявлениях человеческое лицо, несущее отражение красоты, задушевности, мудрости мысли, а также и достоинств, и пороков человеческих. Только через человека, мир его чувств, поступков можно и прийти к картине. Серьезная работа над портретом — одна из труднейших задач в изобразительном искусстве. Меня всегда привлекали лица детей, особенно деревенских, которые, в отличие от городских, словно овеяны ветрами и ароматами трав, загорели под ласковым солнышком.
Для меня всегда было и остается при обязательной передаче внешнего сходства и характера стремление к обобщенно-образной характеристике внутреннего мира человека. В момент работы над портретом испытываешь истинную радость от общения с людьми. Так мне посчастливилось писать редкостную своей человечностью и добротой жену погибшего на фронте капитана корабля Н. И. Грачеву. Будучи сотрудником МТХ, она завоевала любовь и уважение художников.
Незабываема для меня работа над портретом художника М. И. Курилко, личность которого высоко чтили как своеобразное явление, пришедшее «из времен эпохи Возрождения». Обаятельный человек, острый и проницательный ум, широта суждений и взглядов, умение владеть аудиторией, ироническое отношение к карьере, верность классическим традициям — в нем все было гармонично. Дороги для меня портреты М. Н. Пожарской — театроведа, страстного пропагандиста культуры театра, непримиримой к пошлости даже тогда, когда это ей грозило материальными потерями; доктора С. А. Мухина — восторженного поклонника Н. Рериха; тонкого знатока и собирателя произведений искусства Г. Фармонянца; актера Большого театра А. Кривчени. Общение с ними давало радость, раскрывало новые горизонты.
Работая в разных жанрах живописи, предпочтение, пожалуй, всегда отдавал картине. В моем понимании картина — не просто рассказ о том или ином событии; это как бы песня о судьбах человеческих. Многие замыслы сложились у меня еще в трудные военные годы, и некоторые до сих пор ждут своего осуществления. Среди них темы о созидательной и героической истории Древней Руси, Великой Отечественной войны, а также темы окружающей нас современной жизни.
Волнение художника, воплотившись в его произведении, при условии сохранения высокой формы и глубокого содержания, обязательно найдет отклик в душе и сердце зрителя. Многие художники, серьезно работающие над картиной, из творческого опыта хорошо знают истину, что разница между желанием осуществить тот или иной замысел и реальным его воплощением бывает слишком велика. Об этом хорошо сказано у Л. Н. Толстого в письме к С. В. Гольцеву: «Нерв искусства есть страстная любовь художника к своему предмету, а если это есть, то произведение всегда будет удовлетворять и другим требованиям — содержательности и красоте: содержательности будет удовлетворять потому, что невозможно страстно любить ничтожный предмет, а красоте потому, что, любя предмет, художник не пожалеет никаких трудов для того, чтобы облечь любимое содержание в наилучшие формы».

Иллюстрация в тексте: фотопортрет Андрея Петровича Горского. Автор фото: Н.А. Горский-Чернышев