О цикле скульптур З.К.Церетели «Мои современники». Журнал «ДИ» 7-8, 2003

 

О цикле скульптур З.К.Церетели «Мои современники». Журнал «ДИ» 7-8, 2003

Зураб Церетели: «Мои современники достойны воплощения в бронзе...»

Cерия станковых скульптурных горельефов Зураба Церетели посвящена выдающимся деятелям отечественного искусства XX века. Среди запечатленных скульптором творцов искусства обратим взгляд на тех, с именами которых связаны огромные достижения культуры начала и первой половины XX века. Это Федор Шаляпин и Всеволод Мейерхольд, Александр Блок, Сергей Есенин и Владимир Маяковский, Анна Ахматова, Николай Гумилев, Марина Цветаева, Осип Мандельштам и Борис Пастернак. Но влияние этого периода «серебряного века», по сути дела, простирается на весь XX век. Не только потому, что Ахматова и Пастернак создавали выдающиеся художественные произведения и в его середине, но и главным образом потому, что последующее поколение творческих деятелей во многом вдохновлялось наследием предшественников. Поколение, зачинавшее XX век, наложило на все столетие свой отпечаток.
И вполне естественно, что, запечатлев в скульптуре образы творцов искусства начала и первой половины XX века, З.К. Церетели создал целую серию портретов «шестидесятников» - деятелей, чье творчество было связано с раскрепощением и подъемом художественной культуры.
З.К. Церетели, который сам принадлежит к этому поколению, к художникам, открывавшим в искусстве новые пути, воздал им должное как своим единомышленникам и запечатлел для грядущего их образы. К ним он присоединил и Ивана Бунина, чье творчество было как бы заново открыто для наших читателей во второй половине истекшего столетия и ознаменовало начало возвращения в отечественную культуру художников русского зарубежья.
Какими же предстают для зрителей все эти образы в скульптурах Церетели? Все горельефы представляют собой единую серию, то есть решены по одному и тому же принципу, в едином художественном ключе. Каждая скульптура выполнена в бронзе, фигура поэта или артиста дана с характерными для его творчества атрибутами, а вся изобразительная доска помещена на черном фоне и обрамлена коричневой деревянной рамой. Получились своеобразные скульптурно-декоративные картины, что уже само по себе является новаторством. Такого жанра раньше не было, это открытие З.К. Церетели.
Изображения всех творцов искусства имеют портретный характер. Лица, хорошо известные широким кругам почитателей, узнаваемы и, как правило, обращены к нам, зрителям. Мы встречаемся с этими людьми, как со старыми знакомыми и друзьями.
Но портрет - это не только лицо, а также фигура, фон, атрибуты. И все это в работах З.К. Церетели найдено точно, образно и дополняет характеристику персонажа. Кроме того, художник вводит в портреты поэтов слово, что является редким приемом.
Стихи присутствуют на изображениях почти всех поэтов. В портретах Ахматовой, Пастернака, Евтушенко, Вознесенского рядом с их фигурами высечены программные строки их творчества. Достаточно вспомнить пастернаковское: «Не спи, не спи, художник./ Не предавайся сну!/ Ты вечности заложник,/ У времени в плену». Аналогичные «ключевые» изречения есть в изображениях других поэтов.
Фигуры их даны в рост, чаще стоящими, иногда сидящими. В одежде, в позе, в жесте эти фигуры так же индивидуализированы, как и лица. Евтушенко изображен декламирующим стихи, с характерным для него широким жестом рук. Вознесенский - в сдержанном раздумье. Ахмадулина - с трогательно прижатыми к груди руками, чем подчеркиваются ее женственность и хрупкость. Вглядываясь в эти портреты, словно слышишь неповторимые голоса поэтов, узнаешь их декламационную манеру.
Окуджава и Высоцкий представлены, исполняющими свои произведения с гитарами в руках. Задумчивый Окуджава - на фоне арбатских домов, крыш, куполов. А порывистый Высоцкий - в «размашистой» позе: одна нога на стуле, голова в резком повороте, взгляд устремлен вдаль; позади - разъяренный конь, а над поэтом - купола храма.
Замечательно решен образ Иосифа Бродского. Это первое его скульптурное воплощение в нашем искусстве. Левая сторона фигуры Бродского одета в стеганый ватник и грубые сапоги, правая - в мантию Нобелевского лауреата, шапочку которого он держит в руках. В таком контрасте отражена драма жизненного пути поэта: его ссылка стала одним из позорных пятен нашей истории, его поэзия принесла ему мировое признание. Булгаков же представлен на фоне, напоминающем фантасмагорию «Мастера и Маргариты».
Значительную роль играют атрибуты и в скульптурных образах других поэтов: березка в портрете Есенина, кирпичная кладка, на фоне которой представлен Маяковский. Эти детали вызывают ассоциации с поэтическим творчеством этих поэтов. Мейерхольду посвящены два портрета. На одном из них он дан в рост, стоящим в костюме Пьеро на сценических подмостках. А у его ног - фигурки актеров в театральных мантиях. На другом портрете крупным планом даны его голова, вдохновенное лицо, погруженные в жабо, в складках его костюма виднеются фигурки персонажей разных театральных спектаклей.
Андрей Миронов на фоне театрального занавеса с масками обращается к зрителям, его поднятые вверх руки стремятся охватить весь мир. Умная, проницательная Галина Волчек словно пристально всматривается в проходящее перед нею действие, раздумывая о его сценическом воплощении. Вглядываясь в этот портрет, представляешь ее на репетиции в момент напряженной работы мысли.
В полетном прыжке классического танца взлетел в воздух несравненный Рудольф Нуриев. Вдохновенный полет подчеркнут развевающимися за ним легкими тканями.
Выдающиеся музыканты привлекают художника своими благородными, одухотворенными лицами. Шаляпин сидит за фортепиано, рядом с ним любимая собака, на стене портрет, показывающий его лицо крупным планом. Спиваков, в костюме с неизменным галстуком-бабочкой, с приветливой улыбкой обращается к зрителям. Рядом с ним изображен скрипичный ключ - символ его профессиональной деятельности, а сзади вырисовывается силуэт артиста, играющего на скрипке.
Вся серия из горельефов-картин воспринимается как прекрасная скульптурная поэма о властителях дум многих поколений интеллигенции XX века. Ее достоинства не только в том, что она интересно, оригинально и мастерски художественно решена. И не только в том, что сохраняет образы выдающихся деятелей искусства. Но и в том, что воспевает высоты духа и человеческое благородство, утверждает высокие духовные ценности культуры.

Виктор Владимирович Ванслов - искусствовед, художественный критик, действительный член РАХ, член Президиума РАХ, директор НИИ теории и истории изобразительных искусств РАХ, доктор искусствознания, профессор. Автор книг и статей по эстетике, теории и истории отечественного искусства. Журнал «ДИ» 7-8, 2003

This series of indoor sculptural alto-relievos by Zurab Tsereteli is devoted to the 20th-century outstanding Russian artists
First of all, it is those who made astounding achievements at the beginning and the first half of the 20th century. They include Fyodor Shalyapin, Vsevolod Meyerhold, Alexander Blok, Sergei Yesenin, Vladimir Mayakovsky, Anna Akhmatova, Nikolai Gumilev, Marina Tsvetayeva, Osip Mandelstam and Boris Pasternak. The influence of the period, now called "the silver century of Russian art", in fact extended over the whole of the century. Not only because such artists as Akhmatova and Pasternak created outstanding works in the middle of the century as well, but, above all, because the generation of artists that followed was largely inspired with the legacy of the predecessors. Indeed, the generation that took off in the opening years left its imprint on the whole of the century.
It is quite natural that Zurab Tsereteli, after his sculptural images of the artists of the beginning and first half of the 20th century, went on to produce a series of portraits of the 1960s artists, whose work is closely connected with the liberation and advancement of the art culture.
As one of the generation of artists who blazed a new trail in art, Zurab Tsereteli has done justice to them as artists who have shared with him the same ideas and ideals by having portrayed their images for posterity.
It is remarkable that he has portrayed among them the writer Ivan Bunin, whose art had been discovered anew for readers in the second half of the last century and marked a return to the culture of Russian artists who had found themselves abroad after the Revolution.
How do Zurab Tsereteli's sculptural images stand in the eye of the general public? These alto-relievos makes a single series - in the sense that they all have been solved on the same principle and in the same art key. Each sculpture is in bronze. The figure of a poet or an artist goes with some attributes of his or her art. The stand on which it is displayed is against a black background, rimmed with a brown wooden frame. The whole is a peculiar sculptural and decorative picture, which is an innovation in itself. This genre has not been known before. Zurab Tsereteli has discovered it.
The images of all the artists are portrait-like. Their faces, well known and recognizable, are, as a rule, turned towards the spectator. It looks as through the spectator meets them as an old acquaintance or friend.
A portrait is not only a face; it is also a figure, a background and attributes. Zurab Tsereteli has picked up all these things precisely and imaginatively, so that they supplement the portrait's characterization. Besides, he has put in some words when it is the portrait of a poet; a very rare technique indeed. Lines of poetry are also present in most of the poets' images. Token lines are inscribed beside the figure in the portraits of Akhmatova, Pasternak, Yevtushenko and Voznesensky. Pasternak's lines "Oh poet! Never let up your memory, / Never slack off your rhymes./ You are a hostage of eternity,/ Imprisoned in your times." are worth recalling. Similar key lines can be found in the images of the other poets.
The figures are full-size, often standing, sometimes sitting. In terms of clothes, posture and gesture, the figures are as individual as the faces. The poet Yevtushenko is shown reciting poetry, with the characteristic wide swing of his arms. The poet Voznesensky's figure is restrained in meditation. The poet Akhmadulina holds her hands to the chest pathetically, which emphasizes her fragile femininity. Anyone looking closely at these portraits may very well hear the poet's unique voice and recognize their manner of reciting.
Okudzhava and Vysotsky, guitar in hand, are portrayed as singing their verse. Okudzhava is deep in thought, against the background of Arbat houses, roofs and domes. There is something reckless and carefree in Vysotsky's figure, with one foot on a chair, with a sharp turn of his head, his eyes gazing into the distance; a raging horse behind; a church's domes above.
Joseph Brodsky stands out as a remarkable solution. It is his first sculptural image in Russian art. The left side of his figure is clad in a wadded overall and coarse boots; the right side in the Nobel prize winner's mantle, with the cap in his hand. The contrast reflects the poet's drama: his exile was one of the shameful events in Russian history; his poetry brought to him worldwide recognition.
Bulgakov is portrayed against a background reminiscent of the phantasmagoria of his novel "Master and Margaret".
Attributes play a part in the sculptural images of the other poets: a birch in Yesenin's and a brick wall as a background for Mayakovsky's. They are used to evoke associations with the poets' work. There are two portraits of Meyerhold. One of them is a full-size one, in Piero's costume, on the stage; small figures of actors in theatrical robes at his feet. The other portrait is a blown-up head with a rapturous face deep in a jabot; small figures of persons from various drama spectacles deep in the folders of his Piero costume.
The actor Andrei Mironov is portrayed against a backcloth studded with masks, facing the audience, his raised arms striving to embrace the whole world. Galina Volchek, a shrewd, intelligent theatre director, is portrayed as if scanning a drama scene before her, pondering how it could be staged best. Anyone looking at this portrait can imagine her during a rehearsal, at the moment when she is in the process of intense mental work.
Rudolf Nureyev, a dancer second to none, is portrayed in the mid-flight of a classical-dance leap. The light wings of textile waving in his wake seem to emphasize the flight.
In portraying the outstanding musicians, Zurab Tsereteli seems to have been attracted to their noble, delightful faces. The singer Shalyapin is portrayed sitting at a piano, his pet dog beside him, the framed portrait on the wall showing his close-up face. The violinist Spivakov is portrayed in tailcoat and bow-tie, his greeting smile addressing the audience. A violin clef as the symbol of his profession is inscribed beside him; a silhouette of a violinist looming behind.
The whole series of portrait alto-relievos looks like a fascinating sculptural poem about the leading lights in the art of the 20th century. Interesting, original, ingeniously masterminded. Also, the images of all outstanding artists preserved for posterity. Above all, it extols the heights of human spirit and magnanimity and asserts the great spiritual values of culture. Victor VANSLOV


Илья Резник, композитор:
У Зураба Церетели колоссальная энергетика. Мне, например, «Чаплин» очень нравится, замечательная работа. Вот в этих ярких мазках, сочных - его страсть, его мужская сила, и она вся передается сюда, нам, особенно в его «цветочной серии». В этих картинах проявляются его уверенность в себе и любовь к людям.
Ilya Reznik, song poet:
Zurab Tsereteli is a man of astoundingly forceful energy. I, for one, like his «Chaplain». It's a remarkable piece of art. Its bright sumptuous brushwork streams a flood of passion and male force. It gets into your soul as a whole, especially when it hangs among his flower series. These paintings make you feel assured of yourself and feel love to other people.

Андрей Вознесенский, поэт:
По силе одаренности, энергетике и вообще по всему, что содержит в себе личность Зураба Церетели, он уникальное творение Бога. Я познакомился с Зурабом еще в те далекие времена, когда он был, что называется, нищим художником. Сейчас, конечно, в это трудно поверить... Уже тогда он создавал необыкновенно яркие, фантастические по свету витражи; собственными руками в изнурительную жару выкладывал мозаику и смальту. Неслучайно им восхищались Сикейрос и Шагал. Но не только этим он меня в то время привлекал. Это был друг Высоцкого и опальных поэтов, человек-взрыв, человек-вызов тогдашнему советскому искусству! Церетели первым рискнул отлить в бронзе стихи Бориса Пастернака, тогда запрещенного. Этот памятник («Дружба навеки» 1983 г.) в Москве я очень люблю и в некоторой степени являюсь его соавтором... И сейчас в Церетели столько энергии, что хватит на всех! Он постоянно в движении, в творческом поиске. Он совершенно лишен зависти, полон добра. Как президент Академии художеств России он помог многим творцам и выбрал в Академию даже своих противников. Из последних работ мне особенно нравится эротическое «Яблоко». Жду новых произведений художника Зураба Церетели.
Andrei Voznesensky, poet and artist:
Zurab Tsereteli is unique in terms of talent, energy and personality. I first met him a long time ago, when he was - can one imagine? - as poor as a pavement artist. He made fantastically splendid stained-glass things at the time. I saw him arrange pieces of glass and smalt into marvellous mosaics. It was on extremely hot summer days when he did it with his own hands. Siqueiros and Chagall admired his works. What's more, he was a friend of Vysotsky and some other banished poets. He was a challenge to the established Soviet art. He was the first to cast in bronze Boris Pasternak's poems banned at the time. I like this monument in Moscow very much, being a co-author to it in some way... Zurab Tsereteli is beaming with energy. He is always on the move, always in search of new creative projects. He is a good-humoured man, absolutely incapable of envy. As president of the Russian Academy of Arts he has helped many artists. He didn't mind even to see some of his enemies being elected members of the Academy. Of his latest works I like especially his «Erotic Egg». I look forward to his new works.

Эльдар Рязанов, кинорежиссер:
ДИ: Насколько Ваш образ, созданный в бронзе Церетели, совпал с Вашим собственным ощущением своей личности?
- Мне хочется процитировать в этой ситуации слова Пушкина по поводу портрета кисти Кипренского: «Себя как в зеркале я вижу, но это зеркало мне льстит».
ДИ: Ваши впечатления о творческой личности Зураба Константиновича? - Поражает его невероятная работоспособность, его многогранность, неуемная фантазия. Он всегда интересен, непредсказуем.
ДИ: Что бы Вы пожелали Церетели в его юбилей? - Чтоб не оскудела рука мастера. Мне хотелось бы рассказать, как мы познакомились с Зурабом Константиновичем. Я прилетел с семьей в Пицунду на курорт на вертолете. Это было в 1965-68 году, до выхода на телеэкран «Парижских встреч», тогда я был малоузнаваем. Втроем мы долго стояли на шоссе, мимо проносились машины с местными номерами, но никто не останавливался. Наконец остановилась машина, и безусый человек с акцентом спросил - куда нам надо. Последовало предложение «Садитесь!» Весь путь я мучился вопросом - сколько ему заплатить. И только когда при въезде в санаторий охрана вытянулась по стойке «смирно» и человек спросил, в каком мы номере будем проживать, вопрос отпал. Наутро в нашем номере оказались цветы, фрукты, вина. Так началась наша дружба.
Eldar Ryazanov, film director:
DA: How much do you think the image of you Zurab Tsereteli has portrayed in bronze is near to what you feel about your personality? - I'd like to refer to what Pushkin said when he saw his portrait by Kiprensky: "I see myself like in a mirror, but the mirror flatters me."
DA: What do you think about Zurab Tsereteli as an artist? - What strikes me is his efficiency, his versatility, his raving imagination. He is always interesting and unpredictable.
DA: What would you like to wish him on his jubilee? - I wish him more masterpieces. I'd like to tell you how I first met Zurab Tsereteli. Once I and my family went to Pitsunda on holiday. We had flown by helicopter. It was somewhere between 1965 and 1968, before my serial "Paris Meetings" was telecasted. Few recognized me on the street at the time. Now, we three of us stood on the motorway hitchhiking. Cars with local numbers flashed past, but none stopped to give us a lift. At long last one pulled up. The driver, unmoustached but with an accent, asked, "Where are you going?" All the way long I puzzled myself how much I was to pay. It is not until we reached the gates of the sanatorium and the sentries at attention asked what room we were to occupy that I felt relief. Next morning a basket of flowers, fruit and wine was brought to our room. That is how our friendship had begun

Георгий Данелия, кинорежиссер:
Пытаться сегодня определить его место в живописи Грузии, России, да и в мировой живописи - бесполезно. Место, как правило, определяется потом, во времени. Его имя, довольно-таки «раскрученное», как сейчас говорят. Имя, которое вызывает споры. Это уже интересно - значит, в том, что он делает, есть что-то очень необычное. Потому что когда художник идет проторенным путем - споров нет, или все хвалят, или все ругают. А если спорят, значит есть поиск. Самое главное в его натуре и в его творчестве - то, что он может одновременно держать в руке очень много дирижерских палочек и дирижировать сразу многими оркестрами, которые не фальшивят.
Georgy Daneliya, film director:
I think it's useless to try and make out how Zurab Tsereteli stands in the painting of Georgia or in the painting of Russia, or in the painting of the world. It usually takes years to see how one artist or other really stands. To be impartial, Zurab Tsereteli is something of a brand name, a media-made name. His name is controversial. This alone is remarkable because it means there is something extraordinary in what he does. Because when an artist follows in the steps of his predecessors there is nothing to argue. Either all like him or all dislike him. If an artist is controversial it means he does something that has never been done before. What is striking about Zurab Tsereteli's personality and art is that he is able to hold several conductor sticks in his hand and conduct several orchestras at one, with none of the orchestras producing any false note.

Андрей Дементьев, поэт:
Зураб сказал - Металл проснуться должен, Чтоб музыку отдать колоколам, А до того он, словно царь, низложен, И ждет мелодий молчаливый храм.
Зураб сказал - Нет ничего прекрасней, Чем сумеречный звон колоколов, Когда закат под эти ноты гаснет И все понятно, и не надо слов.
И вот над возродившимся собором Поплыл впервые колокольный звон, И тихо замер потрясенный город, Как будто исповедывался он.
Минует все. Останется искусство И к Богу устремленные глаза. Металл проснулся от чужого чувства, Как в небе просыпается гроза.
И я стою, как пушкинский Евгений, Пред новою загадкою Петра, Вновь убеждаясь - все, что может гений, Понятно только гениям добра.

Галина Волчек,режиссер:
ДИ: Галина Борисовна, как давно вы знакомы с Зурабом Константиновичем?
- С Зурабом Константиновичем мы познакомились в те годы, когда ни он, ни я, как и многие из известных сегодня людей, не звались так официально. Тогда, в 1960-е, мы были молоды, полны оптимизма и делали свои первые шаги в искусстве. Москва нас всех не просто познакомила, но сблизила, сдружила.
И наши тогдашние разговоры, сборища, несмотря на то, что все мы были достаточно веселые люди, были не просто бесшабашным весельем, сопровождавшимся выпивкой, а чем-то большим, потому что на таких встречах возникала невероятная аура, насыщенная художественным содержанием.
ДИ: И каким был Зураб Константинович в те легендарные 60-е? И насколько он изменился сейчас, если, конечно, изменился?
- Зураб был очень заметным. Неистовый в своей профессии - это было уже тогда - трудоголик. Не только когда он работает, но даже когда говорит о работе, показывает работы, затмеваются все понятия. Фонтанирующий и заражающий своими идеями человек. Но, может, даже не столько это было для меня в нем главным, сколько его доброта. Он был невероятно добрым, я имею в виду добрым не только в смысле щедрым, щедрым он был даже тогда, когда у него не было для этого возможности, а добрым в более глубоком понимании. И чтобы не быть голословной, я расскажу вам историю, которая на меня саму в свое время произвела такое впечатление, что и сейчас, по прошествии времени, у меня при воспоминании пробегают мурашки по коже.
Я никогда не забуду, как я впервые приехала в Тбилиси, уже зная Зураба, и познакомилась с его женой, ныне, к несчастью, покойной Инессой. Инесса - удивительная женщина. Дело не в том, что она была необыкновенно хороша, благородна, что она была удивительной личностью, а в том, что в ней была какая-то невероятная по ее годам мудрость. Она чувствовалась во всем: в ее взгляде, в ее отношении к другим людям. Квартира, куда я тогда попала, имела какую-то необычайную атмосферу красоты. Из чего она была соткана эта красота? Из мелочей.
В первый же вечер нашего знакомства Инесса поведала мне удивительную историю о себе и о Зурабе. И рассказала она эту историю даже не столько в силу сразу возникшего между нами особого расположения друг к другу и доверия, сколько, может быть, потому, что ей хотелось, чтобы мы, московские знакомые Зураба, которые, как она справедливо, быть может, предполагала, знали его только с внешней стороны (щедрый, веселый, всегда в хорошем настроении), узнали и поняли его глубже.
Инесса с сестрой еще совсем девочками остались сиротами: их родители были репрессированы. И вы сами знаете, что в то время с родственниками «врагов народа» было опасно общаться, тем более как-то помогать им, поддерживать. И девочки могли легко умереть просто даже от голода. Это, по сути дела, и случилось с сестрой Инессы. Она как-то от голода упала в школе в обморок и сломала себе основание черепа. От полученной травмы девочка умерла. Инесса осталась совсем одна. И единственным человеком, который не боялся с ней общаться и не только общаться, но и помогать, дружить, несмотря на то, что мог очень жестоко поплатиться за эту дружбу, был Зураб. Он в буквальном смысле спас ее, молодую девушку, от голодной смерти. Инесса так чисто и проникновенно об этом вспоминала... А в конце сказала: «Извините, вы все не знаете, какой он. Может быть, только я одна и знаю это до конца».
И еще она сказала мне тогда: «Чтобы мне о нем не говорили ... с чем бы я когда-нибудь в жизни ни столкнулась, связанное с Зурабом (имелась ввиду сплетня или что-то в этом же роде), для меня все это не имеет никакого значения...» И с этим она жила до конца... И ее рассказ, ее глаза при этом я вспоминаю всегда, когда я вижу Зураба. И горжусь тем, что когда я была в Америке и пригласила на спектакль Инессу, которая тогда уже была тяжело больна и лечилась в Америке, она пришла. И принесла мне в подарок замечательный браслет, в котором на одной стороне выгравирована буква моего имени, а на другой - ее. Я храню этот браслет, он мне дорог как память.
У Зураба вообще замечательная семья. И дочь Лика, которая выросла таким человеком, посвятила свою жизнь Зурабу и самозабвенно служит, в самом высоком смысле этого слова, своему отцу. И внуки. Все они растут в этой ауре добра, этой из души идущей любви к людям. И я Зурабу невероятно благодарна как женщина, как человек, как мать, за то, что в нем эти струны добра были и есть - он их сберег. Знаете, как бывает: какая-то мимолетная ситуация, и человек проявился в ней своей лучшей стороной, а потом куда-то это хорошее делось.
Но Зураб сохранил себя. Недавно мы с Мариной Нееловой встретили его на приеме в Кремле. Когда все закончилось, вместе вышли на улицу. Было довольно холодно. И Зураб предложил: «Поехали прямо сейчас ко мне». Он даже не позвонил домой и не предупредил, что я восприняла как в высшей степени доверие. Все получилось как тогда, в молодости, в 60-е. Мы сидели на краю стола втроем, говорили, вспоминали. Потом он повел Марину по всем этажам смотреть живопись. К сожалению, живопись Зураба мало кому известна.
И я вспомнила, как я, уже в другой раз, была в Тбилиси в его мастерской. Все стены были увешаны картинами. Но он еще стал вынимать отовсюду картины. И им не было ни конца ни края. И я, пораженная, спросила: «Господи! Когда ты успеваешь?» - «Ночью, утром, вечером»...
ДИ: Зураб Константинович создал в бронзе знаменитый цикл: «Мои современники», куда вошли портреты наиболее ярких деятелей отечественной культуры, в числе которых и вы. Как вы отнеслись к этому?
- Конечно, мне было приятно то, что Зураб сделал мой портрет. И прежде всего приятно потому, что я ценю людей с памятью. Тех, у которых есть память о дружбе, о любви и т.д. И вообще то, что он задумал этот проект «Мои современники», тоже его характеризует как личность.
Многие сегодня знают Зураба Константиновича как успешного, приближенного к высшим кругам художника. Но то, что я слышу о нем в последнее время, то, что вижу сама: музей, созданный им, то, что он делает для ребят-студентов, для своих собратьев по кисти - именно это главное. И именно это было характерно для него всегда - он профессию свою ценит, а не только себя в этой профессии.
Пользуясь случаем, хочу поздравить Зураба с юбилеем и пожелать творческого долголетия, здоровья. И еще я ему желаю не потерять тот внутренний азарт и ритм, без которого не представляю Зураба Церетели.
Galina Volchek, chief director of the Sovremennik Theatre:
I first met Zurab Tsereteli at the time when neither he nor I, nor many of those who are well known today, were officially recognised. In the 1960s we were young and full of optimism. We were taking first steps in art. Because we did so in Moscow we all met here and, more important, made friends.
When we got together and talk we not only made merry or drank, well, of course, we were all very cheerful to do so. Well, there was something more to it than that because there was some fantastic aura filled with artistic content.
Zurab was an outstanding figure. He was mad about his art. Besides, he was a work-addict. Not only when he was at work, but also he talked about his work and showed his works. He generated new ideas and infected everybody with them. But what attracted me more was his extraordinary kindness.
Of course, I was pleased when he painted my portrait. Above all because I value people who don't forget, who never forget friends, those whom they love and so on. Well, his project called "My Contemporaries" tells much about him as a personality.
Many know Zurab Tsereteli as a successful artist neared to those in authority. But what I see with my own eyes these days and what people tell me about him matter much more than anything else. The museum he has set up. And what he does for students and colleagues. He has remained the same man I first knew once. He values his profession and not himself in the profession.

Иосиф Кобзон, народный артист РФ:
ДИ: Насколько Ваш образ, созданный в бронзе Церетели, совпал с Вашим собственным ощущением своей личности?
- В отличие от многих других художников Зураб Константинович Церетели не стремится воссоздать в своем творчестве образ буквально. В его портретах в бронзе нет полной схожести. Зураб передает свое видение и ощущение человека. Визуально я себя узнал, но, зная Зураба, я схожести этой не искал. Мое видение самого себя совпадает с образом, созданным Зурабом.
ДИ: В процессе строительства Московского Дома музыки Вам, возможно, приходилось общаться с З. Церетели по творческим вопросам. Ваши впечатления о его творческой личности?
- Пытаясь передать свое отношение к Зурабу Константиновичу как к человеку, я хотел бы сказать: если бы он владел миром, он бы постарался сделать так, чтобы обогреть всех. Сделал бы всех счастливыми, посильно поучаствовал в судьбе каждого. Являясь представителем Грузии в России, он является как бы полпредом Грузии и наоборот, являясь представителем России в Грузии, он является полпредом России. Но он также является Послом доброй воли от имени всего мира. По своему характеру он очень интернационален. Он возглавил Российскую Академию художеств, и каждый почувствовал его заботу. Как только у него хватает времени на все дела: на творческие, государственные, хозяйственные и семейные? Зураб - личность удивительная. Он удивительно любит семью, с трогательной нежностью относился к жене и относиться также к дочери, на сегодняшний день удивительное внимание уделяет внучке и правнуку Алехандро. Для Зураба не существует конъюнктуры в дружбе. Как неоднократно жизнь проверяла - он всегда подставит по-братски плечо. Бывая с Зурабом на отдыхе и за рубежом, я наблюдал его в творчестве - с 6 утра он ежедневно работает за мольбертом. Им создано столько работ, что их на десятки творцов хватило бы. К сожалению, мало кто видел замечательную коллекцию его работ, что находится в Грузии, просто диву даешься его творческой фантазии и таланту.
Несмотря на превратности жизни, я никогда не видел его огорченным. В моем представлении Зураб Церетели - пример возможной полноты человеческой жизни.
ДИ: Что бы Вы пожелали Церетели в его юбилей? - Здоровья, неиссякаемой энергии и еще оставаться нашим дорогим Зурабом.
Joseph Kobzon, people's artist of the USSR:
Unlike many others, Zurab Tsereteli never wants to re-create an image as such. There is no full likeness in his portraits and bronze sculptures. He conveys his vision of a man, the way he feels what kind of man he is. In my portrait I does recognise myself visually, but never looked for likeness because I knew better, I knew what kind of painter Zurab Tsereteli is. Simply my vision of myself matches the image he has created.
To sum up my attitude to Zurab, I'd like to say this: if he had been the ruler of the world he would have tried to keep everybody warm, make everybody happy and share everybody's fate as far as he could. As a Georgian in Russia he acts as an envoy of Georgia, and, vice versa, as a Russian in Georgia he act as an envoy of Russia. Besides, he acts as an envoy of Goodwill on the behalf of the whole world, because he is an internationalist. When he came to run the Academy of Arts everybody in it felt his care. I wonder how he can manage to run every thing, artistic, public, economic and marital. Whatever the life predicaments, I never saw him downhearted. To me, Zurab Tsereteli is a model of how one can live a full life.

Юрий Лужков, мэр города Москвы:
Многие считают его только скульптором, человеком, постоянно стремящимся создать нечто гиперболическое, грандиозное, но мало кто знает, что Зураб - прекрасный дизайнер, подаривший нам великолепное подземное пространство на Манежной площади, что он помог завершить мемориал на Поклонной горе, мемориал, который дорог сердцу каждого россиянина, каждого, кто боролся с фашизмом. Сегодня Зураб открывается нам как прекрасный художник, яркий, самобытный, необычный, как мастер эмали, возродивший к жизни древние, давно потерянные и забытые секреты этого искусства. Этот человек своим талантом хочет обнять весь мир! Он человек мира.
Yuri Luzhkov, mayor of Moscow:
Many know Zurab Tsereteli only as a sculptor, the one always striving to create something hyperbolic, something grandiose. Few know him as an excellent designer who has adorned the city with the magnificent underground complex at Manezhnaya Square, and has helped us to complete the memorial complex at Poklonnaya Hill, so dear to the heart of every Russian citizen, to everyone who fought against Nazism. Zurab Tsereteli is now revealing himself as an excellent painter, bright, individual, extraordinary. He is also proving a master of enamel painting, having revived the long lost or forgotten tricks of this ancient kind of art. He is a man talented enough to embrace the whole world. He is a man of the world.






версия для печати