А.Н.Бенуа. "Чем могла бы быть Академия художеств в настоящее время"

Академия есть учреждение государственное, и на нужды государственные она должна работать, им удовлетворять. Я употребляю в этой статье неоднократно слова «казна» и «казенное искусство», ибо мне важно обозначить этими словами связь между государственным бюджетом - казной, и той государственной миссией, которую я считаю органически и логически присущей Академии художеств. Но я знаю, что как раз эти именно слова «казна, казенный» смутили взаправду или смутили из «полемических соображений» - вопрос неважный.

Ныне я не хочу полемизировать с кем-либо, а желаю лишь пояснить свою мысль, которую считаю верной в основе, хотя едва ли реализуемой.
 
Я не стану с этой кафедры возобновлять надоевших, всем известных наизусть нападок на Академию. Желающих же ознакомиться с данным вопросом я бы отослал, между прочим, к интереснейшей книге «Мнений», опубликованной года три-четыре тому назад самой же Академией и содержащей критику на самое себя столь суровую, что в сравнении с ней другая оценка покажется, пожалуй, и бледной. Большинство нападок, впрочем, в этой книге касалось постановки школьного вопроса.
 
И вот спрашивается, в чем здесь главный грех? В частичных ли недостатках устава или в отсутствии талантов, или во всей постановке дела, или, быть может, в преклонном возрасте нынешнего состава заведующих академическим делом? Мне кажется, что ни в том, ни в другом, ни даже в третьем. Замените кем угодно, самыми рьяными и свежими из молодых всех престарелых художников, ведающих Академией, сделайте какие угодно поправки в уставе, измените, наконец, и весь устав, устройте ту солнечную систему, о которой проповедует Репин, а по существу... все останется по-старому. Это дивное здание, этот прекрасный храм, под куполом которого я имею честь сегодня говорить, и впредь не будет служить каким-либо действительным потребностям.
 
Не лучше ли, однако, сначала попробовать ответить на вопрос: почему это так?
 
По своей природе Академия - учреждение чисто государственное, казенное учреждение, обладающее специальной психологией.
 
Всем знакомо захватывающее чувство, которое испытываешь, когда стоишь на Форуме и перед глазами воображения вырастают ныне разрушенные громады цесарского Рима. Кто из нас не мечтает иногда «хоть одним глазком» увидать великолепие Царьграда в эпоху государей македонской династии, когда столица тогдашнего мира стояла вся и целая, и цельная, торжественно однообразная, когда все ее монументальные формы служили одной идее: Царствию Божьему на земле. Кто не бредил, побывав в Версале, о той эпохе гигантов, живших таким размахом жизни, перед которой существование самых наших роскошных людей и проявление вовне самых грандиозных моментов нашей общественной жизни кажутся мещанским ничтожеством? Наконец, здесь, в Петербурге, мы можем знать и ежеминутно изучать, что такое «казенное искусство». Им, этим искусством (а не каким-либо другим), красив Петербург, несмотря на все ужасы климата, несмотря на всю тоску его вялой, озябшей деятельности. Сколько бы ни портило «неказенное искусство» казенную красоту Петербурга, созданную в эпохи более гармоничного течения государственной жизни, та красота столь огромна и прекрасна, что покамест она все еще действует, покамест она является все еще самим лицом нашего странного города. Даже мост-рококо, который так некстати, так бестактно должен перерезать по самой середине всю эту красоту, надо надеяться, не уничтожит ее, а лишь нанесет обидную, позорную царапину. Адмиралтейство же и Биржа спасут.
 
Мне скажут, что все перечисленные мною примеры красоты не стоят других, мною умолченных. Наряду с примерами «казенного искусства» вспомнят примеры «общественного», более свободного и более душевного искусства. Моему императорскому Риму противопоставят искусство республиканской Греции; моей царской Византии - дивное искусство готики, выросшее на средневековой культуре городского самоуправления; моему Версалю бросят упрек в холоде, в гримасе, в обидной горделивости, моему Петербургу, наконец, противопоставят сентиментальную прелесть всего поэтичного, задушевного творчества русской старины. Однако разве эти противопоставления могут хоть в чем-либо ослабить впечатления красоты и мощи, произведенные на нас моими примерами? А с другой - и вот этот вопрос есть важнейший во всем моем докладе - разве вообще аппарат русской государственной жизни может создать в искусстве нечто подобное тому, что создавали крошечные, сравнительно с ними, хрупкие и трепетавшие совершенно иной жизнью общественные организмы, стоявшие в иной близи к природе и к отдельному индивидууму? Разве не покажется смешным, если великан станет выделывать своими чудовищными пальцами ювелирные вещицы? И разве не обречена эта его бессмысленная работа на роковую неудачу? И, наоборот, разве не будет деятельность того же великана воодушевляющей, бодрящей, изумительной и полной красоты, если он начнет теми же своими пальцами, руками и мышцами взваливать одну на другую горы и повелевать стихиями?
 
Мы здесь собрались в стенах того учреждения, которое в организме неизмеримого великана, именуемого Россия, должно играть роль этих пальцев... или, вернее, какого-то «художественного мозга». Оставим на минуту партийную борьбу и интересы временного характера и спросим себя по совести: достоин ли этого гиганта этот атрофированный, парализованный мозг?

Имейте, господа, в виду, что мозг этот питается достаточным притоком сил, крови, поставляемой ему всем организмом, всей страной.
 
Вот тут-то мне и кажется самым важным поверить в необходимость совершенно нового курса, самый же этот новый курс может быть плодотворным в том лишь случае, если он будет гармонизировать с глубинным существом, с самой основной природой Академии.
----------------------------
Вообразим себе на минуту, что вот от всего этого сложного целого, которое называется Академией художеств, волею судеб вдруг осталось это дивное, не имеющее себе подобных, здание со всеми заключенными в нем сокровищами и, кроме того, остался по-прежнему тот громадный приток денег, который является ее бюджетом. Неужели, если бы случилась такая роковая, но и благодетельная катастрофа, кто-либо из вас, людей, столь близко принимающих к сердцу судьбы русского искусства, пожелал бы восстановить существующий ныне порядок: все это училище, в котором потому не учат, что не знают - чему и главное - для чего учить; весь этот совет, состоящий из маститых, но внутренне угнетенных сознанием совершенной своей бесполезности художественных деятелей? Я думаю, что если бы можно было проникнуть в самую душу этих заведующих училищем, этих самых членов совета, ответ получился и от них тот же самый: нет, не стоит возвращаться к старому, вот нынешнему, порядку.
 
Весь грех не в недостатках устава и проч.; грех в том, что Академия не живет той жизнью, которой она должна жить. И это не только у нас так, но и на Западе. Когда-то Академии были своего рода Парнасами. В состав их приглашались лучшие художники, обязанность которых заключалась в том, чтобы блюсти во всей чистоте так называемый хороший вкус в государстве. При Академиях образовывались училища, чтобы воспитывать этот хороший вкус в юношах и поставлять то же государство такими служителями, жрецами хорошего вкуса. Таковой была Академия и у нас. Но затем явился кризис в общей культуре, опрокинувший самое «аристократическое» понятие о хорошем вкусе и понятие о необходимости его соблюдения. Исчезло и представление о возможности художественных функций в государственном организме.
 
Нет ничего хуже, если кто живет в разладе с самим собой. Академия представляет из себя именно такое раздвоенное существование, и так продолжать нельзя. Одно из двух: или она должна перестать вовсе быть, или она должна найти свои основы. Учреждение государственное - она должна и служить государству.
 
Мне скажут (и уже говорили), что проповедью о такой Академии, которая имела бы назначение служить громадной государственной мастерской, поставляющей на всю страну государственное искусство, я подкапываюсь под самую суть современного художества - под индивидуализм, что ли, под личную инициативу. Ничуть. Об индивидуализме я бы советовал вообще не заботиться. Это дело совершенно особое и во всяком случае не могущее быть регламентированным и воспитанным общественным учреждением. Поверьте, что индивидуализму в наше время ничего уже и не угрожает. Индивидуализм есть скорее властный господин, если и не прямо деспот современного творчества. Он-то и дробит его, он-то и лишает его общественного значения. А главное, он вовсе не требует по самой своей сути какого-либо поощрения и попечения. Ведь он обязан непрестанно протестовать против того и другого. Личное творчество должно всецело рассчитывать на личную силу признания. Личное произведение искусства может рассчитывать лишь на отдельные, одинокие оценки и применения. А затем, будьте уверены, что сильная личность всегда победит, всегда выявится и в академической Академии.
 
Господа, признаюсь, я просто устал от индивидуализма, от творчества вразброд, от художественного хаоса. Скучным казалось недавно академическое безличное творчество начала века, но я бы сказал, скучнее нынешнего творчества безграничной пестроты, несметных личных крошечных выявлений ничего не может быть. Пусть, впрочем, оно продолжает себе существовать, пусть ищут и находят, пусть подстрекают друг друга на новые и новые находки. Однако это не дело Академии. С другой стороны, назревает необходимость какой-то сводки, каких-то созиданий, каких-то подсчетов и итогов. Много нового накопилось, что не приведено еще в порядок, в систему. Для выработки же системы нужны и большие задачи: гигантские стены, огромные площади, дворцы, храмы, театры, улицы, ратуши, вокзалы. И вот это не может быть делом дробной, частичной инициативы одиноких и мелких усилий. Это должно быть делом действительного учреждения, такого всеохватывающего назначения, такой материальной силы, которые соответствовали бы этим колоссальным задачам.
 
Все дело в людях. И пусть мне не говорят приевшуюся фразу: у нас людей нет. Эту фразу мы слышали, когда С.П. Дягилев основывал наш журнал «Мир Искусства» - однако журнал осуществился, жил, сыграл исключительную роль в истории современного искусства - люди нашлись; эту фразу мы слышали, когда присутствующий здесь князь Сергей Михайлович Волконский пожелал реформировать русский театр, но она не остановила ни его, ни его сотрудников, и вот мы видим теперь русский театр на вершине общественного мнения всего мира - люди нашлись; эту фразу я слышал, когда мы мечтали о создании русской художественной науки недавнего прошлого (ее не было до 1900-х гг.), а перед вами теперь целая библиотека и целый полк выдающихся ученых - люди нашлись. Эта фраза есть бич русской общественности, и в то же время это есть тягчайшая на нее клевета.
 
Где бы найти то колдовское слово, которое развеяло бы тяжелый кошмар и пробудило бы нашу жизнь к плодотворной работе того объема и захвата, который достоин громады России!
 
Нет, господа, люди имеются, они налицо; они ждут. Дайте только возможность, и перед глазами вашими явится не скучное искусство, а развернется изумительная, быть может, небывалая в истории деятельность.
 
Я вижу перед собой великолепную машину, нужно этим людям поручить эту машину. Они-то уже сумеют с ней справиться, они-то знают, как ею воспользоваться. Дайте еще только протянуть проводы от нее к другим колесам государственного механизма. Не оставляйте Академию отрезанной от всего, от всей жизни, даже от «казенной» жизни. И тогда наступит эра, в которой снова создадутся великолепия, достойные самых славных страниц прошлого, тогда улица, площадь, храм и дворец снова засияют большой красотой.
 
Что ж, что этой красоте не будет доставать интимной прелести, что ей будет присущ известный «академический холод». Разве этот холод портит лицо Рима, Версаля и Петербурга? Общественным явлениям широкого смысла так же к лицу несколько официальный декорум, как интимная прелесть - домашнему очагу. А кто же может создать этот официальный декорум, как неофициальное учреждение, и какому же официальному учреждению не подходит эта задача ближе, нежели Академии художеств?
 
Доклад А.Н. Бенуа был прослушан собранием с исключительным вниманием и интересом и возбудил оживленные прения. В конце заседания выступил А.И. Гидони от имени ряда лиц, фамилии которых приведены ниже, со следующим заявлением по поводу доклада А.Н. Бенуа: воспользовавшись отношением, проявленным аудиторией, нижеподписавшиеся предлагают собранию выразить А.Н. Бенуа благодарность за его реферат - плод долгой работы на пользу родного искусства. Подписали: барон Н.Н.Врангель, И.А.Фомин, П.П.Вейнер, А.А.Ростиславов, Н.К.Рерих, Н.Е.Лансере, Е.Е.Лансере, Г.К.Лукомский, А.И.Гидони, М.В.Добужинский, В.А.Щуко, А.В.Щусев, М.В.Брайкевич, К.К.Райш-фон-Траубенберг, Г.И.Нарбут, граф В.П.Зубов и Н.З.Панов.

Александр Н. Бенуа
Доклад на общем собрании
Академии художеств 3-го января 1912 г.
(Печатается в сокращении)
Журнал "ДИ" №9-10,2003
 
 
 



Возврат к списку

версия для печати